Неточные совпадения
Анна посмотрела на нее
мокрыми от слез
глазами.
— Ах, Василий Иваныч, — пролепетала старушка, — в кои-то веки батюшку-то моего, голубчика-то, Енюшень-ку… — И, не разжимая рук, она отодвинула от Базарова свое
мокрое от слез, смятое и умиленное лицо, посмотрела на него какими-то блаженными и смешными
глазами и опять к нему припала.
— Ну, выдерется как-нибудь!» Зато Петр расчувствовался до того, что плакал у него на плече, пока Базаров не охладил его вопросом: «Не на
мокром ли месте у него
глаза?», а Дуняша принуждена была убежать в рощу, чтобы скрыть свое волнение.
Я посмотрел на него. Редко мне случалось видеть такого молодца. Он был высокого роста, плечист и сложен на славу. Из-под
мокрой замашной рубашки выпукло выставлялись его могучие мышцы. Черная курчавая борода закрывала до половины его суровое и мужественное лицо; из-под сросшихся широких бровей смело глядели небольшие карие
глаза. Он слегка уперся руками в бока и остановился передо мною.
Лютов с размаха звучно хлопнул ладонью по его
мокрому плечу и вдруг захохотал визгливым, бабьим смехом. Засмеялся и Туробоев, тихонько и как-то сконфуженно, даже и Клим усмехнулся, — так забавен был детский испуг в светлых, растерянно мигавших
глазах бородатого мужика.
Клим почувствовал, что у него темнеет в
глазах, подгибаются ноги. Затем он очутился в углу маленькой комнаты, — перед ним стоял Гогин, держа в одной руке стакан, а другой прикладывая к лицу его очень холодное и
мокрое полотенце...
Она пригладила ладонью вставшие дыбом волосы на голове больного, отерла платком слезоточивый
глаз,
мокрую щеку в белой щетине, и после этого все пошло очень хорошо и просто.
Четыре дня лежал он, задыхаясь, синий, разбухший, и, глядя в потолок
мокрыми щелочками
глаз, молчал.
А открыв
глаза, он увидел, что темно-лиловая, тяжелая вода все чаще, сильнее хлопает по плечам Бориса, по его обнаженной голове и что маленькие,
мокрые руки, красно́ поблескивая, подвигаются ближе, обламывая лед.
Отзвонив, он вытирал потный череп,
мокрое лицо большим платком в синюю и белую клетку, снова смотрел в небо страшными, белыми
глазами, кланялся публике и уходил, не отвечая на похвалы, на вопросы.
Литератор откинулся пред ним на спинку стула, его красивое лицо нахмурилось, покрылось серой тенью,
глаза как будто углубились, он закусил губу, и это сделало рот его кривым; он взял из коробки на столе папиросу, женщина у самовара вполголоса напомнила ему: «Ты бросил курить!», тогда он, швырнув папиросу на
мокрый медный поднос, взял другую и закурил, исподлобья и сквозь дым глядя на оратора.
Правый
глаз отца, неподвижно застывший, смотрел вверх, в угол, на бронзовую статуэтку Меркурия, стоявшего на одной ноге, левый улыбался, дрожало веко, смахивая слезы на
мокрую, давно не бритую щеку; Самгин-отец говорил горлом...
В кухне на полу, пред большим тазом, сидел голый Диомидов, прижав левую руку ко груди, поддерживая ее правой. С
мокрых волос его текла вода, и казалось, что он тает, разлагается. Его очень белая кожа была выпачкана калом, покрыта синяками, изорвана ссадинами. Неверным жестом правой руки он зачерпнул горсть воды, плеснул ее на лицо себе, на опухший
глаз; вода потекла по груди, не смывая с нее темных пятен.
Он схватил Самгина за руку, быстро свел его с лестницы, почти бегом протащил за собою десятка три шагов и, посадив на ворох валежника в саду, встал против, махая в лицо его черной полою поддевки, открывая
мокрую рубаху, голые свои ноги. Он стал тоньше, длиннее, белое лицо его вытянулось, обнажив пьяные, мутные
глаза, — казалось, что и борода у него стала длиннее.
Мокрое лицо лоснилось и кривилось, улыбаясь, обнажая зубы, — он что-то говорил, а Самгин, как бы защищаясь от него, убеждал себя...
Нанял извозчика, спрятался под кожу верха пролетки, закрыл
глаза. Только что успел раздеться — вбежал Дронов, отирая платком
мокрое лицо.
Рядом с ним явился старичок, накрытый красным одеялом, поддерживая его одною рукой у ворота, другую он поднимал вверх, но рука бессильно падала. На сморщенном,
мокром от слез лице его жалобно мигали мутные, точно закоптевшие
глаза, а веки были красные, как будто обожжены.
Проснулся он с тяжестью в голове и смутным воспоминанием о какой-то ошибке, о неосторожности, совершенной вчера. Комнату наполнял неприятно рассеянный, белесоватый свет солнца, спрятанного в бескрасочной пустоте за окном. Пришел Дмитрий, его
мокрые, гладко причесанные волосы казались жирно смазанными маслом и уродливо обнажали красноватые
глаза, бабье, несколько опухшее лицо. Уже по унылому взгляду его Клим понял, что сейчас он услышит нечто плохонькое.
Она крепко прижалась к нему, а он смотрел через плечо ее на Митрофанова, в его
мокрое лицо, в счастливые
глаза и слушал умиленный голос...
— Домой, это…? Нет, — решительно ответил Дмитрий, опустив
глаза и вытирая ладонью
мокрые усы, — усы у него загибались в рот, и это очень усиливало добродушное выражение его лица. — Я, знаешь, недолюбливаю Варавку. Тут еще этот его «Наш край», — прескверная газетка! И — черт его знает! — он как-то садится на все, на дома, леса, на людей…
За углом, на тумбе, сидел, вздрагивая всем телом, качаясь и тихонько всхлипывая, маленький, толстый старичок с рыжеватой бородкой, в пальто, измазанном грязью; старичка с боков поддерживали двое: постовой полицейский и человек в котелке, сдвинутом на затылок; лицо этого человека было надуто,
глаза изумленно вытаращены, он прилаживал
мокрую, измятую фуражку на голову старика и шипел, взвизгивал...
А при аресте, в
Мокром, он именно кричал, — я это знаю, мне передавали, — что считает самым позорным делом всей своей жизни, что, имея средства отдать половину (именно половину!) долга Катерине Ивановне и стать пред ней не вором, он все-таки не решился отдать и лучше захотел остаться в ее
глазах вором, чем расстаться с деньгами!
Смердяков бросился за водой. Старика наконец раздели, снесли в спальню и уложили в постель. Голову обвязали ему
мокрым полотенцем. Ослабев от коньяку, от сильных ощущений и от побоев, он мигом, только что коснулся подушки, завел
глаза и забылся. Иван Федорович и Алеша вернулись в залу. Смердяков выносил черепки разбитой вазы, а Григорий стоял у стола, мрачно потупившись.
Катюша, сияя улыбкой и черными, как
мокрая смородина,
глазами, летела ему навстречу. Они сбежались и схватились руками.
— Готов, — сказал фельдшер, мотнув головой, но, очевидно, для порядка, раскрыл
мокрую суровую рубаху мертвеца и, откинув от уха свои курчавые волосы, приложился к желтоватой неподвижной высокой груди арестанта. Все молчали. Фельдшер приподнялся, еще качнул головой и потрогал пальцем сначала одно, потом другое веко над открытыми голубыми остановившимися
глазами.
— Да я не об этом… — сказала она, жалостно
мокрыми и косящими
глазами глядя на него.
Так же, как и прежде, он не мог без волнения видеть теперь белый фартук Катюши, не мог без радости слышать ее походку, ее голос, ее смех, не мог без умиления смотреть в ее черные, как
мокрая смородина,
глаза, особенно когда она улыбалась, не мог, главное, без смущения видеть, как она краснела при встрече с ним.
Звуки почти до боли ударяют его по груди, проникают до мозга — у него уже
мокрые волосы,
глаза…
Целые миры отверзались перед ним, понеслись видения, открылись волшебные страны. У Райского широко открылись
глаза и уши: он видел только фигуру человека в одном жилете, свеча освещала
мокрый лоб,
глаз было не видно. Борис пристально смотрел на него, как, бывало, на Васюкова.
В воскресенье он застал много народу в парадной гостиной Татьяны Марковны. Все сияло там. Чехлы с мебели, обитой малиновым штофом, были сняты; фамильным портретам Яков протер
мокрой тряпкой
глаза — и они смотрели острее, нежели в будни. Полы натерли воском.
Извозчик опять вытягивает шею, приподнимается и с тяжелой грацией взмахивает кнутом. Несколько раз потом оглядывается он на седока, но тот закрыл
глаза и, по-видимому, не расположен слушать. Высадив его на Выборгской, он останавливается у трактира, сгибается на козлах и опять не шевельнется…
Мокрый снег опять красит набело его и лошаденку. Проходит час, другой…
Мне завязали
глаза; Маруся звенела слабыми переливами своего жалкого смеха и шлепала по каменному полу непроворными ножонками, а я делал вид, что не могу поймать ее, как вдруг наткнулся на чью-то
мокрую фигуру и в ту же минуту почувствовал, что кто-то схватил меня за ногу. Сильная рука приподняла меня с полу, и я повис в воздухе вниз головой. Повязка с
глаз моих спала.
Примостившись на узлах и сундуках, я смотрю в окно, выпуклое и круглое, точно
глаз коня; за
мокрым стеклом бесконечно льется мутная, пенная вода. Порою она, вскидываясь, лижет стекло. Я невольно прыгаю на пол.
Мы быстро вытянули маленького, он тоже был испуган; с пальцев правой руки его капала кровь, щека тоже сильно ссажена, был он по пояс
мокрый, бледен до синевы, но улыбался, вздрагивая, широко раскрыв
глаза, улыбался и тянул...
И весь дрожал, обиженно и злобно сверкая
мокрыми, в слезах,
глазами.
Над водою — серый,
мокрый туман; далеко где-то является темная земля и снова исчезает в тумане и воде. Всё вокруг трясется. Только мать, закинув руки за голову, стоит, прислонясь к стене, твердо и неподвижно. Лицо у нее темное, железное и слепое,
глаза крепко закрыты, она всё время молчит, и вся какая-то другая, новая, даже платье на ней незнакомо мне.
Он сидел на краю печи, свесив ноги, глядя вниз, на бедный огонь свечи; ухо и щека его были измазаны сажей, рубаха на боку изорвана, я видел его ребра, широкие, как обручи. Одно стекло очков было разбито, почти половинка стекла вывалилась из ободка, и в дыру смотрел красный
глаз,
мокрый, точно рана. Набивая трубку листовым табаком, он прислушивался к стонам роженицы и бормотал бессвязно, напоминая пьяного...
Наконец девяносто. Прохорову быстро распутывают руки и ноги и помогают ему подняться. Место, по которому били, сине-багрово от кровоподтеков и кровоточит. Зубы стучат, лицо желтое,
мокрое,
глаза блуждают. Когда ему дают капель, он судорожно кусает стакан… Помочили ему голову и повели в околоток.
И старший рабочий, с рыжей бородой, свалявшейся набок, и с голубыми строгими
глазами; и огромный парень, у которого левый
глаз затек и от лба до скулы и от носа до виска расплывалось пятно черно-сизого цвета; и мальчишка с наивным, деревенским лицом, с разинутым ртом, как у птенца, безвольным,
мокрым; и старик, который, припоздавши, бежал за артелью смешной козлиной рысью; и их одежды, запачканные известкой, их фартуки и их зубила — все это мелькнуло перед ним неодушевленной вереницей — цветной, пестрой, но мертвой лентой кинематографа.
Вернулся Платонов с Пашей. На Пашу жалко и противно было смотреть. Лицо у нее было бледно, с синим отечным отливом, мутные полузакрытые
глаза улыбались слабой, идиотской улыбкой, открытые губы казались похожими на две растрепанные красные
мокрые тряпки, и шла она какой-то робкой, неуверенной походкой, точно делая одной ногой большой шаг, а другой — маленький. Она послушно подошла к дивану и послушно улеглась головой на подушку, не переставая слабо и безумно улыбаться. Издали было видно, что ей холодно.
Близкое безумие уже сквозит в ее миловидном лице, в ее полузакрытых
глазах, всегда улыбающихся какой-то хмельной, блаженной, кроткой, застенчивой и непристойной улыбкой, в ее томных, размягченных,
мокрых губах, которые она постоянно облизывает, в ее коротком тихом смехе — смехе идиотки.
Странно:
глаза у нее блекло-голубые, девичьи, даже детские, но рот старческий, с отвисшей бессильно,
мокрой нижней малиновой губой.
Вдруг над самой головой его с страшным, оглушительным треском разломалось небо; он нагнулся и притаил дыхание, ожидая, когда на его затылок и спину посыпятся обломки.
Глаза его нечаянно открылись, и он увидел, как на его пальцах,
мокрых рукавах струйках, бежавших с рогожи, на тюке и внизу на земле вспыхнул и раз пять мигнул ослепительно-едкий свет. Раздался новый удар, такой же сильный и ужасный. Небо уже не гремело, не грохотало и издавало сухие, трескучие, похожие на треск сухого дерева, звуки.
Никто не отозвался. Егорушке стало невыносимо душно и неудобно лежать. Он встал, оделся и вышел из избы. Уже наступило утро. Небо было пасмурно, но дождя уже не было. Дрожа и кутаясь в
мокрое пальто, Егорушка прошелся по грязному двору, прислушался к тишине; на
глаза ему попался маленький хлевок с камышовой, наполовину открытой дверкой. Он заглянул в этот хлевок, вошел в него и сел в темном углу на кизяк…
Захлебываясь и кашляя, Егорушка открыл
глаза и увидел перед собой
мокрое, смеющееся лицо озорника Дымова.
Больной был мужик громадного роста, плотный и мускулистый, с загорелым лицом; весь облитый потом, с губами, перекошенными от безумной боли, он лежал на спине, ворочая
глазами; при малейшем шуме, при звонке конки на улице или стуке двери внизу больной начинал медленно выгибаться: затылок его сводило назад, челюсти судорожно впивались одна в другую, так что зубы трещали, и страшная, длительная судорога спинных мышц приподнимала его тело с постели; от головы во все стороны расходилось по подушке
мокрое пятно от пота.
Через 10 минут, написав письмо, он встал от стола с
мокрыми от слез
глазами и, мысленно читая все молитвы, которые знал (потому что ему совестно было перед своим человеком громко молиться Богу), стал одеваться.
Чувствую, холодный такой,
мокрый весь, синий, как известно, утопленник, а потом будто белеет; лицо опять человеческое становится,
глазами смотрит все на меня и совсем как живой, совсем живой.
Он был пьян, тяжело, угарно, со вчерашнего. Веки
глаз от бессонной ночи у него покраснели и набрякли. Шапка сидела на затылке. Усы, еще
мокрые, потемнели и висели вниз двумя густыми сосульками, точно, у моржа.
Ромашову было противно опухшее лицо Веткина с остекленевшими
глазами, был гадок запах, шедший из его рта, прикосновение его
мокрых губ и усов. Но он был всегда в этих случаях беззащитен и теперь только деланно и вяло улыбался.
Назанский вдруг закрыл
глаза руками и расплакался, но тотчас же он овладел собой и заговорил, не стыдясь своих слез, глядя на Ромашова
мокрыми сияющими
глазами...